Колчак Александр Васильевич

Свидетельства немецких адмиралов (здесь ссылку на публикацию, к сожалению, не сохранил): «Колчак был молодой и энергичный вождь, сделавший себе имя в Балтийском море. С его назначением деятельность русских миноносцев еще усилилась... Подвоз угля был крайне затруднен... Флот (немецко-турецкий) был принужден прекратить операции». «Постановка русскими морскими силами мин перед Босфором производилась мастерски». «Пришлось сократить железнодорожное движение, освещение городов, даже выделку снарядов. При таких безнадежных для Турции обстоятельствах начался 1917 год. К лету деятельность русского флота стала заметно ослабевать. Колчак ушел. Россия явно выходила из строя союзников, ее флот умирал. Революция и большевистский переворот его добили»

На первых порах правительства Англии и Франции во главе с Д. Ллойд-Джорджем и Ж. Клемансо считали, что вся борьба с большевиками в России должна вестись под руководством западных держав. Больше всех к такому доминированию стремились французы, вообще отличавшиеся болезненными амбициями. Из радиотелеграммы в Омск, врученной Колчаку 13 декабря 1918 года, следовало, что французский генерал Морис Жанен уполномочен на верховное командование всеми войсками в Сибири – как союзными, так и русскими. Высадившись во Владивостоке, он дал интервью представителям печати, в котором самонадеянно заявил: «В течение ближайших 15 дней вся Советская Россия будет окружена со всех сторон и будет вынуждена капитулировать»1.
Колчака возмутили радиограмма союзников и предъявленный Жаненом мандат, подписанный Клемансо и Ллойд-Джорджем. Он категорически отверг его и заявил, что скорее откажется вообще от иностранной помощи, нежели согласится на такие условия. После переговоров союзные правительства пошли на уступки, и был достигнут компромисс. Было решено, что адмирал Колчак остается Верховным главнокомандующим российскими войсками, а М. Жанен приказом Колчака от 19 января 1919 года назначался главнокомандующим союзными войсками, то есть чехами, а также прибывшими позднее небольшими отрядами сербов, итальянцев, румын и поляков.

Все они стояли в глубоком тылу (по свидетельству самого Жанена, Колчак не одобрял присылку этих малочисленных отрядов малых народов, считая их бесполезными и негодными). На фронте недолгое время находились лишь небольшой французский отряд да английская бригада, в которой рядовой состав был набран в основном из русских. За исключением этих подразделений, по свидетельству британского полковника Дж. Уорда, «ни один…союзный солдат не сделал ни одного выстрела после того, как адмирал Колчак принял на себя высшее командование» (Дж. Уорд. Союзная интервенция в Сибири. - Стр. 130).
Стоявшие на Дальнем Востоке японские и американские войска оставались независимыми от Жанена и тоже в борьбе не участвовали, хотя японцы держали там 40-тысячный корпус (первоначально даже до 70 тысяч солдат) на территории от Тихого океана до Забайкалья (американцы – всего лишь 7-тысячную бригаду).
Все это тем более показательно и тем убедительнее развенчивает утвердившийся расхожий миф об «интервенции», что общим тоном либеральной сибирской и уральской печати того периода было недовольство по поводу отсутствия военной помощи от союзников. Омская газета «Заря» недоумевала: «Становится все более туманной и непонятной линия поведения союзников. Каких-нибудь полтора иностранных корпуса… в связи с частями нашей молодой армии могли бы решить в несколько приемов судьбу советских фронтов» (1919 г. 23 янв.). Ей вторила газета «Наша заря»: «Со стороны союзников нельзя уловить даже признака установившегося взгляда на современную жизнь России и ясной последовательной политики» (1919 г. 1 февр.).

Отмечая непоследовательность и эгоизм в заявлениях и действиях союзников, наиболее трезвые политики призывали власть относиться к ним соответственно. Влиятельная екатеринбургская газета «Отечественные ведомости» писала, что моральные обязательства возможны только по отношению к тем союзникам, кто окажет реальную и эффективную помощь. К остальным же следует относиться лишь постольку, поскольку это диктуется национальными интересами России.
Отлично понимая это, Колчак на встрече с представителями общественности в Перми в феврале 1919 года заявил: «Несмотря на все великие принципы, провозглашенные на мирной конференции, во всех международных отношениях царствует право силы. Мы должны снова стать сильными во всех отношениях» (по газете "Сибирская речь", 1919, 26 февр.). Позднее он писал жене: «Победителя не судят, а уважают и боятся, побежденному – горе! Вот сущность всех политических отношений, как внешних, так и внутренних» (Военно-историч. вестник. Париж. 1960. № 16. Стр. 18)

Об этом свидетельствуют и приведенный выше факт отказа Колчака передать русские войска под командование французского генерала М. Жанена, и его последующий отказ передать под охрану союзников золотой запас России. По воспоминаниям министра Г. Гинса, при этом он без обиняков сказал им: «Лучше пусть это золото достанется большевикам, чем будет увезено из России» (Гинс Г.К. Сибирь, союзники и Колчак. Стр. 440).

И еще один яркий пример. На Дальнем Востоке, где по существу хозяйничали «союзники» японцы и американцы, власть белых была, по сравнению с Уралом и Сибирью, призрачной. И вот осенью 1919 года, уже когда армии Колчака терпели поражение за поражением и отступали, во Владивостоке произошел крупный инцидент. В ответ на поступившую информацию о подготовке эсерами восстания командующий Приамурским военным округом генерал Розанов ввел в город дополнительные войска, в том числе и на территорию, занятую «союзными» японскими и американскими войсками. Дальневосточное «союзное» командование в ответ предъявило Розанову ультиматум о выводе русских воинских частей из Владивостока вообще, угрожая в противном случае применить силу. Реакция Колчака была немедленной и яростной.

(Окончание): Из приказа Колчака командующему Приамурским военным округом генералу Розанову от 29 сентября 1919 г.: «Повелеваю вам оставить русские войска во Владивостоке и без моего повеления их оттуда не выводить… Требование о выводе их есть посягательство на суверенные права Российского правительства. Сообщите союзному командованию, что Владивосток есть русская крепость, в которой русские войска подчинены мне и ничьих распоряжений, кроме моих и уполномоченных мною лиц, не исполняют. Повелеваю вам оградить от всяких посягательств суверенные права России на территории крепости Владивосток, не останавливаясь, в крайнем случае, ни перед чем… Адмирал Колчак» (Там же. С. 443-444).
Содержание и тон данного документа не оставляют камня на камне от инсинуаций советской пропаганды относительно «ставленника иностранных держав», которые по недомыслию повторяют и до сей поры отдельные журналисты-«компатриоты» вроде С. Кара-Мурзы.
И что наиболее показательно, проявление твердости и отпора со стороны белых предводителей в таких случаях всегда было результативным. Так и в данном случае «союзники» стушевались, и инцидент замялся. Достойный ответ Колчака «зарвавшимся иностранцам», как писала о них белая пресса, укрепил его авторитет и снискал ему горячую поддержку в общественных кругах, засыпавших его поздравлениями по случаю победы в этом конфликте.

Об участии в организации переворота английской военной миссии, о чем утверждала советская пропаганда, документов нет. В основном эти зыбкие утверждения базировались на голословных обвинениях со стороны их французских коллег, выдвинутых впоследствии, после краха Белого дела, когда большинство причастных к нему, в том числе и союзные представители, стали искать «виноватых» между собой. Намеренно преувеличивая таким образом роль англичан, французы пытались тем самым возложить на них максимум ответственности за дальнейшее. Но никаких фактов, подтверждающих это, нет – доказано лишь, что офицеры британской военной миссии были поставлены в известность о планах заговорщиков и гарантировали им свое невмешательство. Остальное относится к области домыслов, основанных на близости Колчака с англичанами (ни он, ни они не скрывали взаимных симпатий) и на том, что в период его пребывания у власти офицеры английской миссии теснее других сотрудничали с ним и наиболее добросовестно помогали ему. Но это было уже после переворота, а не до него.

В этом отношении особенно эксплуатировалась фраза главы английской военной миссии генерала Альфреда Нокса, встречавшегося с Колчаком еще в Японии и после этой встречи доносившего своему начальству, что «нет никакого сомнения в том, что он является лучшим русским для осуществления наших целей на Дальнем Востоке». В глазах советских пропагандистов это служило одним из аргументов в пользу версии о режиме Колчака как «ставленника Антанты». Все это грубое упрощение, как и прямая фальсификация факта, что якобы Колчак прибыл в Сибирь вместе с Ноксом (эта ложь попала даже в Большую советскую энциклопедию). На самом деле последний еще долго оставался на Дальнем Востоке. Другое дело, что Нокс по заданию своего правительства зондировал почву в русских военных и политических кругах на предмет выяснения перспектив и методов борьбы с большевизмом, в свержении которого союзники были безусловно заинтересованы. Собеседники обменивались мнениями, изучали друг друга. Колчак стремился выяснить, в каких формах и масштабах можно ожидать помощи со стороны Англии.
Могут возразить: британская секретная служба всегда работала чисто, не оставляя следов. Но среди офицеров британской миссии не было ни одного сотрудника спецслужб, более того, единственным специалистом по России был упомянутый генерал А. Нокс. Остальные совершенно не ориентировались во внутренних русских делах; их наивность доходила до уверенности, что в борьбе против Колчака, которого они считали мудрым политиком и «либералом», большевики «коварно объединились» не с кем-нибудь, а… с монархистами! (см. мемуары полковника Дж. Уорда).

Яркий пример несгибаемого патриотизма Колчака. В июне 1919 года глава финского правительства Карл-Густав Маннергейм – бывший генерал русской армии и императорской свиты, сочувствовавший белым, предложил Колчаку (как верховному главе белых) военную помощь в наступлении белой армии Н.Н. Юденича на Петроград при условии признания белыми независимости Финляндии (уже признанной большевиками). Но Верховный правитель отверг эту сделку из принципиальных соображений, и Финляндия осталась нейтральной. Один из его министров негодующе записал по этому поводу в своем дневнике: «Какой ужас и какой идиотизм!» (Будберг А.В. Дневник белогвардейца. М., 1990. Стр. 303). Да и сам генерал Юденич, которого этот вопрос касался непосредственно, относился к нему намного мягче Колчака. Несколько раньше в интервью одной из западных газет он заявил, что в сложившихся условиях не признавать суверенитета Финляндии могут «лишь немногие непримиримые шовинисты». А после предложения Маннергейма и Юденич, и члены «Русского политического совещания» в Париже буквально уговаривали Верховного правителя дать финнам соответствующие заверения, но он остался непреклонен. Получается, Колчак был именно таким «одним из немногих» наиболее упорных, но и наиболее прямолинейных патриотов великодержавной России в годину смутного лихолетья.

У колчака на 20 коментариев больше, а голоса придут!
Слава белому движению!

Со стороны белогвардейцев особенно непримиримое отношение было к украинским «самостийникам». В тот период великорусская патриотическая мысль вообще стояла на той точке зрения, что украинский («малороссийский») и белорусский народы являются лишь особыми ветвями русского народа. Попытки Франции устроить переговоры между А.И. Деникиным и лидером украинских самостийников Симоном Петлюрой об образовании единого фронта против большевиков на Юге России натолкнулись на категорический отказ Деникина. Белогвардейская пресса называла Петлюру «выкидышем русской революции», с которым «недостойно даже разговаривать» ("Сиьирская речь". 1919. 28 марта). Когда весной 1919 года в Сибири возник проект формирования украинских воинских частей в белой армии, кадеты резко выступили против этого, справедливо полагая, что разделение армии по национальному признаку может привести в конечном счете к ее развалу.

Между прочим, признавая независимость Польши, белые при этом выступали за воссоединение с Россией Западной Украины (Галиции) и, как это ни странно может показаться, находили отклик в настроениях значительной части ее населения, противившегося порабощению со стороны Польши (а до этого – Австро-Венгрии). Собравшийся в Омске в апреле 1919 года 2-й съезд «карпатороссов» (так называли себя в то время прорусски настроенные жители Западной Украины) постановил добиваться воссоединения Галиции и Буковины с Россией и против «самостийной» Украины, назвав Петлюру и его окружение «кучкой фанатиков» и призывая «теснее сплотиться вокруг собирателя Земли Русской – Верховного правителя» (цит. по: Сибирская речь, 1919, 17 апр.). Декларацию о воссоединении с Россией принял и национальный карпаторусский конгресс в Нью-Йорке. Руководящий орган «карпатороссов» – так называемый «Национальный совет Прикарпатской Руси» послал уведомление об этом волеизъявлении французскому премьеру Клемансо и американскому президенту Вильсону. А из находившихся в Сибири уроженцев Западной Украины в армии Колчака был сформирован добровольческий Карпаторусский полк (вскоре, впрочем, попавший в плен к красным).
Махровый «бандеровский» антирусский национализм сформировался на Западной Украине значительно позже, и во многом здесь повинен Сталин, после ее присоединения развернувший политику насильственной «коммунизации», репрессий и искоренения национальной униатской религии.

Отстаивая эти позиции, Русское политическое совещание в Париже в марте 1919 года сделало заявление Версальской мирной конференции о том, что вопросы «самоопределения» отдельных национальностей России не могут быть решены «без согласия русского народа». Заявление подписали лидеры белой и либеральной русской эмиграции: князь Г.Е. Львов, С.Д. Сазонов, Н.В. Чайковский, В.А. Маклаков. Несколько позднее, на одном из заседаний мирной конференции, куда двое из представителей этого совещания были приглашены, они заявили решительный протест против претензий Румынии на аннексию родственной ей Бессарабии (современной Молдавии), до революции входившей в состав России. Видный кадетский лидер П.Б. Струве подчеркнул, что «борьба с большевизмом не может вестись за счет силы и единства России».
Эти слова стали политическим кредо патриотической части русской эмиграции на долгие годы. Его она придерживалась и в годы Второй мировой войны, став в оппозицию Гитлеру и в ряды Сопротивления, в противоположность тем немногим эмигрантам, которые были готовы сотрудничать «хоть с чертом, но против большевиков». К чести русской интеллигенции и русской эмиграции, последних оказалось явное меньшинство.

С другой стороны, серьезную опору красных составляли многочисленные интернациональные батальоны латышей, мадьяр (из бывших военнопленных австро-венгерской армии)1, китайцев и корейцев (последние широко использовались в дореволюционной России как дешевая наемная рабочая сила на востоке). На южных участках Восточного фронта эти интернациональные батальоны составляли от 30 до 60 % (на уральском направлении) от общей массы красных войск. Одних китайцев, но некоторым данным, в Красной армии насчитывалось до 30 тысяч. Нередко в обстановке Гражданской войны в России враждебные друг другу народы сводили счеты между собой. Так, один из предводителей венгерских коммунистов, бывший лейтенант австрийской армии К. Лигети на одном из митингов прямо заявил, что «на полях Сибири решается исторический чешско-мадьярский спор» (Омский вестник. 1918 г. 12 июня).
Не случайно в одном из своих приказов Колчак называл Красную армию «кровавой армией германо-большевиков, с основой и примесью немцев, мадьяр, латышей, эстонцев, финнов и китайцев».

Мусёна, даже если руководитель и погиб дело, за которое боролся Колчак бессмертно! А кто вспомнит Лолу,
допустим через год? Мы и узнали то о ней только благодаря мудрой и демократичной политике руководства Сайта. Но для нас Лола - уже вчерашний день.

Спасибо, Туземец!
Продолжу выкладки:
16 сентября 1919 года, Колчак издал грамоту о созыве Государственного земского совещания из «умудренных жизнью людей земли» на переходный период до того времени, когда соберется Национальное собрание. По поручению Колчака Совмин разработал и в начале ноября принял положение об этом совещании (полный текст: Правительств. вестник. Омск. 1919. 7 нояб.), представлявшем собой подобие дореволюционного Государственного совета, но вдвое меньшем по числу членов (около 200 человек). Две трети из них должны были избираться земскими собраниями, городами, профсоюзами, казачьими станицами и церковными приходами, а одна треть – назначаться правительством из числа опытных юристов (по первоначальному проекту соотношение выборных и назначенных членов предполагалось половина на половину, но возобновившиеся военные неудачи вынудили «демократизировать» проект). Обязательными условиями для избрания являлись грамотность и высокий возрастной ценз – 30 лет. Участвовать в выборах не могли, по тогдашнему обычаю, учащиеся и военные. В случае разногласий совещания с правительством предполагалось образование согласительных комиссий. Чрезвычайные указы Верховного правителя по безотлагательным вопросам должны были после их издания в недельный срок также вноситься на утверждение совещания. Либеральная пресса приветствовала этот жест правительства как «новую фазу в строительстве государственности», а церковь благословила это начинание (лишь отдельные социалистические газеты, например, «Русь», критиковали проект за половинчатость и недемократичность).

О дальновидности адмирала свидетельствует его красноречивая реплика, приводимая в воспоминаниях генерала М. Иностранцева: «При выборе в Учредительное собрание пропущу в него лишь государственно-здоровые элементы». И когда в одном из публичных выступлений (в Уфе в мае 1919 года) Верховный правитель выставлял одной из первостепенных своих задач после победы над большевиками «создание условий» для этих выборов, то ему даже не приходилось лукавить, хотя, конечно, он недоговаривал. В его понимании «создание условий» означало обеспечение любыми средствами победы тех самых «государственно-здоровых элементов». Не случайно белые, желая подчеркнуть отличие этого будущего парламента от Учредительного собрания 1917 года, называли его несколько иначе: либо Национальное Учредительное собрание, либо просто Национальное собрание. В одном из первых своих интервью перед журналистами в качестве Верховного правителя Колчак так и сказал: «Я избегаю называть Национальное собрание Учредительным, так как последнее слово слишком скомпрометировано» (Правительственный вестник. Омск. 1918 г. 28 нояб.)

Из письма Колчака генералу А. Пепеляеву по поводу предложения срочного созыва Учредительного собрания в июле 1919 г.:
«Это будет победа эсеровщины – того разлагающего фактора государственности, который в лице Керенского и К° естественно довел страну до большевизма». Далее адмирал выражается еще резче, говоря, что никогда не допустит «гнусной эсеровщины» и «ничтожного шутовства в стиле Керенского».
Еще более показательна в этом отношении фраза Колчака, сказанная им на допросе следственной комиссии в Иркутске: «Я считал, что если у большевиков и мало положительных сторон, то разгон этого Учредительного собрания является их заслугой, что это надо поставить им в плюс» (Допрос Колчака. Барнаульское изд-во, 1991. Стр. 164)

Колчаковец - респект! Но ни проще ли будет сделать ссылку на саму книгу!