Свидетельства немецких адмиралов (здесь ссылку на публикацию, к сожалению, не сохранил): «Колчак был молодой и энергичный вождь, сделавший себе имя в Балтийском море. С его назначением деятельность русских миноносцев еще усилилась... Подвоз угля был крайне затруднен... Флот (немецко-турецкий) был принужден прекратить операции». «Постановка русскими морскими силами мин перед Босфором производилась мастерски». «Пришлось сократить железнодорожное движение, освещение городов, даже выделку снарядов. При таких безнадежных для Турции обстоятельствах начался 1917 год. К лету деятельность русского флота стала заметно ослабевать. Колчак ушел. Россия явно выходила из строя союзников, ее флот умирал. Революция и большевистский переворот его добили»

На первых порах правительства Англии и Франции во главе с Д. Ллойд-Джорджем и Ж. Клемансо считали, что вся борьба с большевиками в России должна вестись под руководством западных держав. Больше всех к такому доминированию стремились французы, вообще отличавшиеся болезненными амбициями. Из радиотелеграммы в Омск, врученной Колчаку 13 декабря 1918 года, следовало, что французский генерал Морис Жанен уполномочен на верховное командование всеми войсками в Сибири – как союзными, так и русскими. Высадившись во Владивостоке, он дал интервью представителям печати, в котором самонадеянно заявил: «В течение ближайших 15 дней вся Советская Россия будет окружена со всех сторон и будет вынуждена капитулировать»1.
Колчака возмутили радиограмма союзников и предъявленный Жаненом мандат, подписанный Клемансо и Ллойд-Джорджем. Он категорически отверг его и заявил, что скорее откажется вообще от иностранной помощи, нежели согласится на такие условия. После переговоров союзные правительства пошли на уступки, и был достигнут компромисс. Было решено, что адмирал Колчак остается Верховным главнокомандующим российскими войсками, а М. Жанен приказом Колчака от 19 января 1919 года назначался главнокомандующим союзными войсками, то есть чехами, а также прибывшими позднее небольшими отрядами сербов, итальянцев, румын и поляков.

Все они стояли в глубоком тылу (по свидетельству самого Жанена, Колчак не одобрял присылку этих малочисленных отрядов малых народов, считая их бесполезными и негодными). На фронте недолгое время находились лишь небольшой французский отряд да английская бригада, в которой рядовой состав был набран в основном из русских. За исключением этих подразделений, по свидетельству британского полковника Дж. Уорда, «ни один…союзный солдат не сделал ни одного выстрела после того, как адмирал Колчак принял на себя высшее командование» (Дж. Уорд. Союзная интервенция в Сибири. - Стр. 130).
Стоявшие на Дальнем Востоке японские и американские войска оставались независимыми от Жанена и тоже в борьбе не участвовали, хотя японцы держали там 40-тысячный корпус (первоначально даже до 70 тысяч солдат) на территории от Тихого океана до Забайкалья (американцы – всего лишь 7-тысячную бригаду).
Все это тем более показательно и тем убедительнее развенчивает утвердившийся расхожий миф об «интервенции», что общим тоном либеральной сибирской и уральской печати того периода было недовольство по поводу отсутствия военной помощи от союзников. Омская газета «Заря» недоумевала: «Становится все более туманной и непонятной линия поведения союзников. Каких-нибудь полтора иностранных корпуса… в связи с частями нашей молодой армии могли бы решить в несколько приемов судьбу советских фронтов» (1919 г. 23 янв.). Ей вторила газета «Наша заря»: «Со стороны союзников нельзя уловить даже признака установившегося взгляда на современную жизнь России и ясной последовательной политики» (1919 г. 1 февр.).

Отмечая непоследовательность и эгоизм в заявлениях и действиях союзников, наиболее трезвые политики призывали власть относиться к ним соответственно. Влиятельная екатеринбургская газета «Отечественные ведомости» писала, что моральные обязательства возможны только по отношению к тем союзникам, кто окажет реальную и эффективную помощь. К остальным же следует относиться лишь постольку, поскольку это диктуется национальными интересами России.
Отлично понимая это, Колчак на встрече с представителями общественности в Перми в феврале 1919 года заявил: «Несмотря на все великие принципы, провозглашенные на мирной конференции, во всех международных отношениях царствует право силы. Мы должны снова стать сильными во всех отношениях» (по газете "Сибирская речь", 1919, 26 февр.). Позднее он писал жене: «Победителя не судят, а уважают и боятся, побежденному – горе! Вот сущность всех политических отношений, как внешних, так и внутренних» (Военно-историч. вестник. Париж. 1960. № 16. Стр. 18)

Об этом свидетельствуют и приведенный выше факт отказа Колчака передать русские войска под командование французского генерала М. Жанена, и его последующий отказ передать под охрану союзников золотой запас России. По воспоминаниям министра Г. Гинса, при этом он без обиняков сказал им: «Лучше пусть это золото достанется большевикам, чем будет увезено из России» (Гинс Г.К. Сибирь, союзники и Колчак. Стр. 440).

И еще один яркий пример. На Дальнем Востоке, где по существу хозяйничали «союзники» японцы и американцы, власть белых была, по сравнению с Уралом и Сибирью, призрачной. И вот осенью 1919 года, уже когда армии Колчака терпели поражение за поражением и отступали, во Владивостоке произошел крупный инцидент. В ответ на поступившую информацию о подготовке эсерами восстания командующий Приамурским военным округом генерал Розанов ввел в город дополнительные войска, в том числе и на территорию, занятую «союзными» японскими и американскими войсками. Дальневосточное «союзное» командование в ответ предъявило Розанову ультиматум о выводе русских воинских частей из Владивостока вообще, угрожая в противном случае применить силу. Реакция Колчака была немедленной и яростной.

(Окончание): Из приказа Колчака командующему Приамурским военным округом генералу Розанову от 29 сентября 1919 г.: «Повелеваю вам оставить русские войска во Владивостоке и без моего повеления их оттуда не выводить… Требование о выводе их есть посягательство на суверенные права Российского правительства. Сообщите союзному командованию, что Владивосток есть русская крепость, в которой русские войска подчинены мне и ничьих распоряжений, кроме моих и уполномоченных мною лиц, не исполняют. Повелеваю вам оградить от всяких посягательств суверенные права России на территории крепости Владивосток, не останавливаясь, в крайнем случае, ни перед чем… Адмирал Колчак» (Там же. С. 443-444).
Содержание и тон данного документа не оставляют камня на камне от инсинуаций советской пропаганды относительно «ставленника иностранных держав», которые по недомыслию повторяют и до сей поры отдельные журналисты-«компатриоты» вроде С. Кара-Мурзы.
И что наиболее показательно, проявление твердости и отпора со стороны белых предводителей в таких случаях всегда было результативным. Так и в данном случае «союзники» стушевались, и инцидент замялся. Достойный ответ Колчака «зарвавшимся иностранцам», как писала о них белая пресса, укрепил его авторитет и снискал ему горячую поддержку в общественных кругах, засыпавших его поздравлениями по случаю победы в этом конфликте.

Об участии в организации переворота английской военной миссии, о чем утверждала советская пропаганда, документов нет. В основном эти зыбкие утверждения базировались на голословных обвинениях со стороны их французских коллег, выдвинутых впоследствии, после краха Белого дела, когда большинство причастных к нему, в том числе и союзные представители, стали искать «виноватых» между собой. Намеренно преувеличивая таким образом роль англичан, французы пытались тем самым возложить на них максимум ответственности за дальнейшее. Но никаких фактов, подтверждающих это, нет – доказано лишь, что офицеры британской военной миссии были поставлены в известность о планах заговорщиков и гарантировали им свое невмешательство. Остальное относится к области домыслов, основанных на близости Колчака с англичанами (ни он, ни они не скрывали взаимных симпатий) и на том, что в период его пребывания у власти офицеры английской миссии теснее других сотрудничали с ним и наиболее добросовестно помогали ему. Но это было уже после переворота, а не до него.

В этом отношении особенно эксплуатировалась фраза главы английской военной миссии генерала Альфреда Нокса, встречавшегося с Колчаком еще в Японии и после этой встречи доносившего своему начальству, что «нет никакого сомнения в том, что он является лучшим русским для осуществления наших целей на Дальнем Востоке». В глазах советских пропагандистов это служило одним из аргументов в пользу версии о режиме Колчака как «ставленника Антанты». Все это грубое упрощение, как и прямая фальсификация факта, что якобы Колчак прибыл в Сибирь вместе с Ноксом (эта ложь попала даже в Большую советскую энциклопедию). На самом деле последний еще долго оставался на Дальнем Востоке. Другое дело, что Нокс по заданию своего правительства зондировал почву в русских военных и политических кругах на предмет выяснения перспектив и методов борьбы с большевизмом, в свержении которого союзники были безусловно заинтересованы. Собеседники обменивались мнениями, изучали друг друга. Колчак стремился выяснить, в каких формах и масштабах можно ожидать помощи со стороны Англии.
Могут возразить: британская секретная служба всегда работала чисто, не оставляя следов. Но среди офицеров британской миссии не было ни одного сотрудника спецслужб, более того, единственным специалистом по России был упомянутый генерал А. Нокс. Остальные совершенно не ориентировались во внутренних русских делах; их наивность доходила до уверенности, что в борьбе против Колчака, которого они считали мудрым политиком и «либералом», большевики «коварно объединились» не с кем-нибудь, а… с монархистами! (см. мемуары полковника Дж. Уорда).

Яркий пример несгибаемого патриотизма Колчака. В июне 1919 года глава финского правительства Карл-Густав Маннергейм – бывший генерал русской армии и императорской свиты, сочувствовавший белым, предложил Колчаку (как верховному главе белых) военную помощь в наступлении белой армии Н.Н. Юденича на Петроград при условии признания белыми независимости Финляндии (уже признанной большевиками). Но Верховный правитель отверг эту сделку из принципиальных соображений, и Финляндия осталась нейтральной. Один из его министров негодующе записал по этому поводу в своем дневнике: «Какой ужас и какой идиотизм!» (Будберг А.В. Дневник белогвардейца. М., 1990. Стр. 303). Да и сам генерал Юденич, которого этот вопрос касался непосредственно, относился к нему намного мягче Колчака. Несколько раньше в интервью одной из западных газет он заявил, что в сложившихся условиях не признавать суверенитета Финляндии могут «лишь немногие непримиримые шовинисты». А после предложения Маннергейма и Юденич, и члены «Русского политического совещания» в Париже буквально уговаривали Верховного правителя дать финнам соответствующие заверения, но он остался непреклонен. Получается, Колчак был именно таким «одним из немногих» наиболее упорных, но и наиболее прямолинейных патриотов великодержавной России в годину смутного лихолетья.